Неточные совпадения
— Имел даже честь и счастие встретить вашу
сестру, — образованная и прелестная особа. Признаюсь, я
пожалел, что мы тогда с вами до того разгорячились. Казус! А что я вас тогда, по поводу вашего обморока, некоторым взглядом окинул, — то потом оно самым блистательным образом объяснилось! Изуверство и фанатизм! Понимаю ваше негодование. Может быть, по поводу прибывшего семейства квартиру переменяете?
Борис. Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не
жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а
сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру; мы с
сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим, что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам выплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием.
— Нет… заплакал. В старчество впадает… Все заводы
жалел. Ах да, я тебе позабыл сказать:
сестра тебе кланяется…
Единственные выезды, которые допускались до визитов, — это в модные магазины. В магазине Майкова, в гостином дворе, закупались материи, в магазине Сихлер заказывались платья, уборы, шляпки. Ввиду матримониальных целей, ради которых делался переезд в Москву, денег на наряды для
сестры не
жалели.
В первый же раз, когда я остался без пары, — с концом песни я протянул руку Мане Дембицкой. Во второй раз, когда осталась Лена, — я подал руку ее
сестре раньше, чем она успела обнаружить свой выбор, и когда мы, смеясь, кружились с Соней, у меня в памяти осталось лицо Лены, приветливо протягивавшей мне обе руки. Увидев, что опоздала, она слегка покраснела и осталась опять без пары. Я
пожалел, что поторопился… Теперь младшая
сестра уже не казалась мне более приятной.
Очень
жалею, милостивый государь, что я ошиблась насчет вашей
сестры и подала ей на бедность, когда она так богата.
Владя, привыкший к розгам, видевший не раз дома, как отец сек Марту, хоть и
жалел теперь
сестру, но думал, что если наказывают, то надо делать это добросовестно, — и потому стегал Марту изо всей своей силы, аккуратно считая удары.
— Агафон Павлыч ваш друг? Моя бедная
сестра имела несчастье его полюбить, а в этом состоянии женщина делается эгоисткой до жестокости. Я знаю историю этой несчастной Любочки и, представьте себе,
жалею ее от души… Да,
жалею, вернее сказать —
жалела. Но сейчас мне ее нисколько не жаль… Может быть, я несправедлива, может быть, я ошибаюсь, но… но… Одним словом, что она может сделать, если он ее не любит, то есть Любочку?
Пепел(угрюмо). Ты…
пожалей меня! Несладко живу… волчья жизнь — мало радует… Как в трясине тону… за что ни схватишься… всё — гнилое… всё — не держит…
Сестра твоя… я думал, она… не то… Ежели бы она… не жадная до денег была — я бы ее ради… на всё пошел!.. Лишь бы она — вся моя была… Ну, ей другого надо… ей — денег надо… и воли надо… а воля ей — чтобы развратничать. Она — помочь мне не может… А ты — как молодая елочка — и колешься, а сдержишь…
Дорушка заметила, что
сестра ее поражена мыслью о том, что Нестора Игнатьевича могут разбранить, обидеть и вообще не
пожалеть его, когда он сам такой добрый, ко гда он сам так искренно всех
жалеет.
Но странно: не имела образа и мать, не имела живого образа и Линочка — всю знает, всю чувствует, всю держит в сердце, а увидеть ничего не может… зачем большое менять на маленькое, что имеют все? Так в тихом шелесте платьев, почему-то черных и шелестящих, жили призрачной и бессмертной жизнью три женщины, касались еле слышно, проходили мимо в озарении света и душистого тепла, любили, прощали,
жалели — три женщины: мать —
сестра — невеста.
Он не
жалел пыток, не отступал ни перед какими средствами, призывал к допросу даже
сестер своих.
Краснов. Да и я вас в обиду не дам-с. При ваших глазах родной
сестры не
пожалел, из дому прогнал; а доведись кого чужого, так он бы и ног не уволок. Вы еще не знаете моего карахтера, я подчас сам себе не рад.
— Я им чистосердечно во всем признаюсь, что я их по вашей милости обманывал и что у меня сына Никиты нет, а есть даже два сына, и оба немца. Пусть и отец, и дядя это узнают, и они меня
пожалеют и отпишут свое наследство, находящееся в России, детям моей
сестры, русским и православным, а не моим детям-немцам, Роберту и Бертраму.
— К попу Сушиле. Знатный поп, самый на эвти дела подходящий. Наши ребята с самокрутками все к нему. Денег только не
жалей, — а то хоть с родной
сестрой окрутит.
— Неправда! — вырвались переполнявшие меня злоба, гнев и страдание. — Я никогда еще не лгала — за всю мою жизнь, мадемуазель! Слышите ли! Ни-ког-да! Передник я сниму. Но я очень
жалею, что не могу доказать, что лгунья — не я, так как никто не видел и не слышал, как я подходила к вам после обеда в столовой и отпросилась к
сестре.
Ах, как
жалел он, что ни мать, ни
сестра, ни брат не видали всех тех чудес, какие видел он!
— Прочить в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не
пожалел бы
сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
— Оставь мою
сестру; а читать меня немудрено, потому что в таких каторжных сплетениях, в каких я, конечно,
пожалеешь о всяком гроше, который когда-нибудь употреблял легкомысленно.
— Нимало: я говорю истинную правду. Я не
пожалею целой крупной статьи на то, чтоб иметь случай лично оправдаться пред твоею
сестрой.
Ввечеру сказали: женихова отца кнутом бить, чести, чинов, имения лишить и послать в Сибирь, а жениха в дальнюю деревню вместе с его матерью. И родную
сестру не
пожалел светлейший Меншиков.
Давыдов дал новой
сестре казенную лампу, отпускал казенный керосин, убеждал ее не
жалеть дров, чтобы в фанзе было тепло.
Несмотря на это, все
сестры сердечно
жалели бедную девушку и ежедневно воссылали искренние теплые мольбы к Всевышнему о ее выздоровлении.
— Не
жалей! Не скрою: познакомлю… Ну, и рассмешила же она нас вчера, рассказывая, как она за тысячу рублей разыграла недавно роль
сестры одного господина и исходатайствовала ему у какого-то «старого дуралея» место.
Полина, впрочем, несмотря на эту рознь, любила
сестру, и больная, в бреду, вместе с именем горячо любимого ею человека вспоминала
сестру Зину,
жалела ее, звала к себе.
Для Надежды Сергеевны этот отъезд представлялся грустной неизбежностью: она
жалела и
сестру, и Боброва, к которому питала искреннюю дружбу.
— Прости меня, княжна, напугал я тебя своей глупою выходкою, — заговорил он подавленным голосом, с трудом произнося слова, — я лишь хотел сказать тебе, что люблю тебя, как
сестру родную, что недалеко ходить тебе за защитником, что грудью я заслоню тебя от ворогов, живота своего не
пожалею для твоего счастия, что ни прикажешь, все сделаю, спокойно спи под моею охраною и будь счастлива… Вот что только и хотел сказать тебе, да не так было сказалося…
Никто искренне не
пожалел князя Владимира Яковлевича, не исключая, как мы знаем, и его
сестры.
— Ну вот! Это ведь не всякий год сестра-то замуж идет… Вы ведь одной утробы, под одним сердцем лежали и одну грудь сосали. Ты ведь не маленькая — понимать нынче все можешь, ты материнское сердце
пожалей.
Валя
жалел бедную русалочку, которая так любила красивого принца, что пожертвовала для него и
сестрами, и глубоким, спокойным океаном; а принц не знал про эту любовь, потому что русалка была немая, и женился на веселой принцессе; и был праздник, на корабле играла музыка, и окна его были освещены, когда русалочка бросилась в темные волны, чтобы умереть.